FRIENDS / INDEX1 / TEXTS / GALLERY / CDS / MUSIC / PERFORMANCES / ELENA / DMITRI / PHILIP / ALISSA / HOME1 / HOME3
click
EBACK
Елена Фирсова и Дмитрий Смирнов
ФРАГМЕНТЫ О 
ДЕНИСОВЕ

FRAGMENTS ABOUT DENISOV
© Elena Firsova & Dmitri Smirnov
Meladina Press

Эдисон Денисов, Эдинбург, 24 апреля 1996
Edison Denisov, Edinburgh,  24 April 1996
© Фото Дмитрия Смирнова / Photo by Dmitri Smirnov

1996-I 

 27 января 1996, Киил: Было два письма: от Денисова и от мамы. Оба малоутешительные. Денисов уже с октября страдает так, что не может писать музыку  – так плохо себя чувствует. Однако был на премьере оперы Шуберта/Денисова и собирается в Москву, а в апреле в Эдинбург. Во Франции у него в марте и июле будут мастер классы...
 Днём мы гуляли по глубокому снегу, а после обеда позвонили Денисову. Голос у него был молодой и здоровый. Он сказал, что чувствует себя лучше, так как врачи сократили ему дозу лекарств.
 – Хочется жить нормально, – сказал он. – Пока мы были в Штутгарте на премьере оперы, я забывал о своей болезни.

 Письмо Денисова (№10):
 24.I.96. Париж. Дорогой Дима, я был очень рад письму от Вас. Не тратьте деньги на телефонные разговоры – письма приходят быстро, да и я их больше люблю (я очень не люблю телефон и никогда никому не звоню, даже внутри Парижа). Интересно, что у Вас за опера получается? Сейчас все что-то занялись операми: Раскатов живёт сейчас больше в Париже, чем в Хайдельберге, ибо пишет оперу; Булез берёт отпуск на год для работы над оперой; Берио уже надоело писать собственные оперы и он пишет их за Моцарта (как и я – за Шуберта), и т.п.
 Мы с Катей были 3 дня в Штутгарте на концертной премьере “Lazarus”. Это было изумительно хорошо. Helmut Rilling работал (с двумя маленькими перерывами на один час) с 10.30 до 10 вечера ежедневно. Он дирижировал всю оперу – наизусть (он просто прекрасный дирижёр и человек с удивительным обаянием). Солистов он выбрал замечательных – все очень молодые, а женщины – красивые и все с сильными и красивыми голосами (особенно одна финка – с удивительно сильным и красивым soprano – от соль малой октавы до ре – третьей). Хор – лучший из всех, с которыми я работал (Bachakademie). Отношение к тому, что я написал (почти час музыки) было замечательным и премьера прошла прекрасно. Зал (2000 чел.) был абсолютно полным и ни один человек не ушёл, когда закончился Шуберт (это место было указано во всех программах). Двое певцов были англичане (совершенно удивительный тенор – Лазарь, и хорошая Джемина). Было необходимо, чтобы написанный мной третий акт стал центром и вершиной сочинения (воскрешение Лазаря) и, кажется, это получилось. Теперь я – в больнице, а они пишут без меня всё на компакт-диски. Мы с Катей должны прилететь туда ещё на один день – на воскресение 28.I (немцы, естественно, оплачивают всё). Я сейчас ничего не пишу (с октября ничего), так как эти процедуры меня полностью выкачивают – после этого я лежу неделю в постели без движения с очень тяжёлой головой и ничего не могу есть. Даже не могу читать и смотреть телевизор. Мне трудно жить и совсем не работать, но я ничего сделать не могу. Относительно перерегистрации русских паспортов в Париже никто не слышал и мы собираемся в Москву 23.II.
 У меня в марте и июне будут в Париже майстерклассы (по 10 дней). Я Вам пошлю несколько проспектов – быть может кто-то из англичан захочет приехать в Париж. C 19 по 29 апреля я буду в Эдинбурге по приглашению тамошнего Университета. Это будет Meisterclasse, где я (впервые) собираюсь анализировать собственную музыку (в Париже я буду анализировать Шуберта, Брамса, Мусоргского, Бартока, Дебюсси, Рославца и Веберна). Они организуют там мой концерт с очень хорошей программой. Всё это – инициатива Марины Адамия, моей бывшей ученицы. Знаете ли Вы её – она очень талантлива. По-моему она лучшая после Сони и Леночки среди дам, пишущих музыку. На всякий случай я пишу Вам её координаты... Мы приедем в Англию всей семьёй (у детей – каникулы). Жаль, что это так далеко от Лондона. Я бы очень хотел повидать Вас и Леночку. Сама идея Русского музыкального центра – прекрасна. И это нужно и полезно со всех точек зрения. Жаль, что это пока в проекте, но мне эта идея очень нравится. Вы бы могли быть там очень полезны, если это Вас интересует.
 К сожалению, моя жизнь теперь ограничивается четырьмя стенами (либо больница, либо – дом). Ходить я никуда не могу, так как после больницы валяюсь дома в постели непрерывно после 19-го декабря (до этого я чувствовал себя более или менее нормально). По этой причине я никуда не хожу, никому не звоню и никого не вижу. Единственные контакты – Москва (не считая чисто деловых, как со Штутгартом). Я сейчас уже должен был закончить партитуру 2-ой симфонии (к юбилею Дрезденской филармонии, а я её ещё почти не начал... Жаль, что работать я сейчас совсем не могу и это тяжело для меня, так как без работы жить я не могу. Все русские «знаменитости», которые живут в Париже (Кремер, Рождественский, Башмет и др.), даже ни разу мне не позвонили, а в самое тяжёлое для меня время французы непрерывно звонили Кате и приходили ко мне в госпиталь (Дютийе, Ксенакис, Клод Самуэль, Арманго, все мои издатели, не считая Л. Берио, К. Хубера и др.). Ростропович появился один раз в реанимации, махнул хвостом, подписал всем врачам золотой ручкой свои диски и исчез. Русские, когда эмигрируют, становятся бóльшими эгоистами, чем французы. Привет Леночке от нас. Э. Денисов.

 29 января 1996, Киил: Звонил Дима Янов-Яновский. Завтра он собирается в Париж посетить Денисова.

 2 февраля 1996, Киил: Позвонил Дима Янов-Яновский... У Денисова он побывал – он не видел его с самой катастрофы, так что первое время он был шокирован, что Эдисон хромал и выглядел истощённым. Однако, вскоре он привык. Денисов выставил вино и водку, которую пил сам, и угостил Диму обедом.

 Письмо Денисова (№11):
 6.III.96. Paris. Дорогие Леночка м Дима, я получил Леночкино письмо перед отъездом в Москву и не успел сразу ответить. Мы вернулись позавчера вечером и я сегодня – второй день в больнице (до 8.III). Завтра – день рождения Машеньки (6 лет), я опять в больнице... Так получилось, что все дни рождения (Ани 9.II, Кати 20.III и мой 6.IV) я провожу в больнице. В Москву мы поехали все вчетвером. Это было дорого (22000 fr.), но очень хорошо. У детей теперь каникулы и, если бы не необходимость 5-го в 8 утра быть снова в больнице, я бы остался в Москве до 17 марта. Но теперь я не могу распоряжаться моей жизнью. Я не думал, что так буду занят в Москве – не было свободных даже 10 минут. Студенты приходили ко мне заниматься каждый день (начиная с 13.30), кроме четверга и субботы, которые были заняты другими делами. Студентами я был очень доволен – все они много работали и хорошо эволюционировали. Большие успехи особенно сделали Саша Филоненко и Антон Сафронов – два моих дипломника. Я беспокоюсь за их диплом, так как их симфонические партитуры – очень сложные, а Игорь Штегман не очень техничный дирижёр, да и репетиций совсем нет.
 Мой концерт в Рахманиновском зале прошёл замечательно. Программа была такая:
I
1) 3 пьесы в 4 руки (1967)
2) 2 песни на стихи И. Бунина (1970)
3) Соната для саксофона и виолончели (1994)Ù мировые
4) Трио для флейты, фагота и ф.п. (1995)   I премьеры
II
5) Соната для кларнета и фортепиано (1993)
6) Архипелаг снов для сопрано, флейты, вибрафона и ф.п. (1994) мировая премьера
7) Точки и линии для 2-ух ф.п. в 8 рук (1986) московская премьера
 Ребята, хоть и играли абсолютно бесплатно, замечательно всё подготовили, и, например, Сонату для кларнета Олег Танцов и Миша Дубов играли лучше, чем Э. Бруннер и В. Лобанов (хотя Эдуард и Вася играли прекрасно, просто – по другому), а Алёша Волков и Саша Загоринский – лучше, чем французы. По-моему, в России никто так не играет на виолончели, как Саша Загоринский (у Вас, наверное, есть его компакт-диск со всеми моими v.c. сочинениями, в Париже он был во всех PNAX-ах, но повсюду уже распродан, к сожалению). Он играет гораздо лучше Ростроповича, но его мало кто знает. Исполнение «Точек и линий» тоже было гораздо лучше, чем в Германии, Голландии и др. странах.
 Народу было ужасно много: сидели на всех окнах, много людей стояло весь концерт, а многих – просто не пустили в зал (вход был бесплатный). Кафедра сочинения была представлена Р. Леденёвым, А. Леманом, А. Николаевым и А. Агафонниковым. Пришли, конечно, все АСМ-овцы (Ф. Караев, А. Вустин, С. Павленко, В. Екимовский, Ю. Касрпаров, и др., а Щетинский и Гринберг специально приехали на концерт из Харькова (а одна музыковедша – из Горького, т.е., простите, Нижнего Новгорода). К моему удивлению, концерт снимали сразу три (!) программы телевидения. Откуда такой интерес, я пока не понял.
 В среду я показывал в Союзе Композиторов в записи «Лазаря» Шуберта. Встречу организовал Саша Вустин и зал тоже был набит битком (пришли даже такие неожиданные для меня люди. как Марк Пекарский, мартынов и Рыжкин).
 Кстати, забыл сказать, что концерт посетил даже сам Юрий Семёнович Корев, который очень горячо меня поздравлял.
 В субботу в Доме Композиторов я был на очень симпатичном концерте трио (Cl. V.c. Piano), где очень хорошо играли Андриессена, Леванди, Екимовского, Раеву, Раскатова и ещё кого-то (забыл).
 А в воскресенье вечером я собрал у себя друзей (Холопов, Ценова, Соколова, Вустины, Караевы, Саша Соколов) и мы выпили много хорошей русской водки. Вас обоих все много вспоминали (и жалели, что вы, Шути, Корндорф и Раскатов уехали). Были у меня и две прямые передачи по Радио (1.10 м. – по «Орфею» и 40 мин. в воскресенье днём по «Эхо Москвы»). Сейчас все тревожатся за результаты выборов, но все почему-то в очень хорошем настроении.
 Я в этот раз много говорил с Сашей Вустиным и Фараджем Караевым (Фарадж даже приехал – независимо от Митьки – встретить меня в Шереметьево).
 Дети, конечно, были абсолютно счастливы, что они снова в Москве (погода была прекрасная – солнце, и приблизительно – 12 градусов С°; много чистого снега). Я всюду ездил (один) на метро, т.к. у Митьки машина требовала капитального ремонта.
 Консерватория в мае устраивает замечательный по своим программам фестиваль «Диалог». Приедет много крупных музыкантов с Запада (к счастью, не русских эмигрантов). Из Англии они пригласили прекрасного флейтиста – Беннета. Особенно много приедет из Вены. У меня на фестивале будет исполняться «Струнное трио» (“Trio a cordes de Paris”) в очень хорошей программе: А. Руссель, Э. Денисов, А. Шёнберг, Л. Бетховен (4 стр. трио) и какой-то американец будет играть в заключительном концерте (31.V) мой Альтовый концерт (слава Богу, что не Башмет, который играет всё хуже и хуже). Один день у меня ушёл на жюри конкурса молодых композиторов. Я был председателем, а жюри я выбрал очень хорошее: Р. Леденёв, А. Вустин, Ф. Караев, В. Тарнопольский и прекрасный скрипач Назар Кожухарь. Вадим Карасиков получил вторую премию (по предложению Р. Леденёва первая премия не была присуждена).
 Катя тоже была сильно занята (не только детьми и приёмами гостей) – у неё был очень важный отчёт на кафедре (по диссертации) и она заканчивала и допечатывала  целые дни два перевода для книги, которую делает Гуляницкая (композиторы о себе): интервью Булеза и Мессьяна. У неё в мае – два серьёзных экзамена по аспирантуре в Москве и мы (уже без детей) в мае снова приедем в Москву (с детьми на весь июль и август). Марина Нестьева ещё заказала Кате большую статью про «Лазарус» в журнал.
 С 13 по 16 марта мы (с Катей и детьми) будем в Швейцарии – у меня там предстоит большая и сложная работа в следующем году. В Англию нам придётся в апреле ехать тоже вместе с детьми: у них – опять каникулы, а оставлять нам здесь их не с кем. Катя будет ими очень связана, но другого выхода к у нас нет. Я вам привезу два очень хороших (моих) русских компакт-диска и, может быть – последний шведский.
 Я почти договорился в Консерватории (боюсь «сглазить») о том, что Диму Капырина берут на кафедру сочинения. Кафедра у нас – ужасная, а Леман боится брать хороших музыкантов (там до сих пор царит атмосфера «хренниковщины» и бедным студентам не у кого заниматься). Катя в Москве накупила целый чемодан замечательных русских книг – сейчас в Москве в книжные магазины трудно заходить: хочется всё купить.
 Дай Бог, чтобы коммунисты провалились на выборах (эти три человека меня сильно беспокоят: Зюганов, Жириновский и Рудской). Горбачёв выставил свою кандидатуру, но шансов у него нет никаких. Альтернативы Ельцину пока нет, и, по-видимому, надо голосовать за него (что я и сделаю). Явлинский мечется от демократов к коммунистам, а генералы (Лебедь, Рудской) не внушают мне доверия.
 Простите за длинное письмо – мне просто было трудно уезжать сейчас из России (и я жду, когда, наконец, меня выпустят «на волю»). А сейчас в госпитале я отрезан от мира и у меня есть редкое время и для писем (это – первое письмо, которое я пишу после России).
 Всё утро сидел в палате, пытаясь писать партитуру Второй симфонии. За 6 часов написал 4 такта (довольно прозрачных по фактуре). Я, чем дальше, тем работаю медленней. А премьера – уже 1 июня в Дрездене (Темирканов).*
 Как у Вас, Леночка с поездкой в Вену? Жаль, если Вы не поедете на премьеру. Если будет кассета, пришлите мне – мне очень это интересно. Очень хочу повидать Вас с Димой. Быть может, удастся в конце апреля.
 Обнимаю вас. Э. Денисов.
 P.S. наш давний друг и прекрасный художник, Толя Слепышев, навсегда покидает Париж, в котором прожил 7 лет. Э.Д.

 *Премьера Второй симфонии состоялась на 1,5 года позднее: 13 декабря 1997, Дрезден, дирижёр Йорг-Петер Вайгель.

 22 марта 1996, Киил: Лена прочла мне письмо от Карасикова – очень интересно описаны Денисов, Леман, Консерватория и т. д.

 Письмо Вадима Карасикова:
 11/III 96, Москва... Собственно приезд Э.В. был за последнее время главным событием в нашей московской жизни. В первые дни он выглядел не очень хорошо (отходил от химии), а к концу своего приезда совсем поправился и был «как раньше». Пробыл он тут с 23 февраля по 4 марта. Встречались мы почти каждый день (у него дома) и ещё вечером в концертах. Его концерт прошёл с большим шумом – Рахманиновский зал битком (сидели на окнах), TV, радио, репортёры и т. п. Играли 3 мировые премьеры: трио (Fl, Fag, Piano), «3 стиха Маё» Fl, V-c, Vibr. и сопрано и Сонату для Sax alt и V-c, особенно хорошие «3 стихотв.-я» – невероятно хрупкие и красивые. Трио и Соната тоже очень хорошие. Для меня во всех его послеаварийных сочинениях ясно слышится «музыка до катастрофы» и «музыка после» (целые разделы). Также была встреча – прослушивание «Лазаря» в М. зале СК – тоже супербитком – человек 50 слушали в фойе, т.к. физически не входили в зальчик, где даже места на полу были заняты. Конечно, это великолепная опера и его третий акт написан замечательно, особенно сцены без регулярного ритма (фигураций «Я не сержусь»). Многие говорят, что то, что написал в этой опере Э.В., лучше шубертовских 1 и 2 актов. Снимали его и нас (его студентов) для фильма «Денисов композитор и педагог» или что-то в этом роде, который должен скоро выйти по центральному TV. Вообще вёл он себя в этот раз достаточно сурово (по отношению ко мне особенно);... как только Э.В. увидел первую страницу одной из моих партитур, он тут же её захлопнул и сказал, что заниматься со мной не будет и переведёт меня из своего класса, например, к Агафонникову. А после этого стал жутко ругать «Фернихуга» (как он его называет), дескать, ужасный композитор, очень плохая. идиотская музыка, очень серьёзная и очень плохая. настоящее дерьмо и т. п., и наотрез отказался все остальные мои сочинения смотреть, добавив: «Вы хотите переплюнуть Фернихуга». Я не знал, что делать после всего этого, и, конечно, страшно расстроился. А через 2 дня был Всероссийский конкурс композиторов, где Э.В. был председателем жюри (куда входили Тарнопольский, Вустин, Караев и Леденёв), а я, как раз, сдал на этот конкурс эту самую партитуру и в результате получил II, а не I премию (её никому не дали), хотя всем было ясно, что это первая премия, а так получилось, что II премию разделили между мной и бывшим аспирантом Хренникова... Так, что мнимое влияние Фернихоу мне дорого обошлось.

 24 марта 1996, Киил: Мы позвонили Денисову. У него высокая температура 38,5 – грипп, ужасная слабость, ничего делать не может, отменил свои мастер классы (на вчера и сегодня), но завтра, если будет получше, собирается преподавать. В Швейцарии он был на пресс-конференции, и теперь до конца апреля (до самого Эдинбурга) будет в Париже. Рассказывал, как его после катастрофы без сознания отвезли в церковь и там крестили Игорем (с согласия жены).
 – Ну как, Вы не жалеете, что Вас крестили? – спросила Лена.
 Денисов явно не хотел поддерживать эту тему и только ответил:
 – Давно надо было это сделать.

 6 апреля 1996, Киил: Утром мы звонили Денисову, поздравляли его с днём рождения. Он сказал, что новое поколение русских композиторов (Щетинский, Гринберг) пишут даже лучше, чем наше поколение и, уж конечно лучше, чем Соня и Альфред. Сонино последнее сочинение его разочаровало – под Шостаковича (Фл. концерт).

 11 апреля 1996, Киил: Было письмо от Денисова.

 Письмо Денисова (№12):
 8.04.96. Paris. Дорогой Дима, спасибо за Ваш с Леночкой звонок позавчера. Мне это было очень приятно. Письмо Ваше я получил 6-го утром (вместе с очень милыми письмами от Саши Гринберга, Марка Пекарского и Улли Дуфека) и, поскольку сегодня – праздник (Пасха), успеваю Вам даже ответить на него. Ну теперь уже скоро увидимся в Эдинбурге...
 В Москве всё было, действительно прекрасно. Концерт писала только фонотека Консерватории, но Митька мне вчера сказал, что они обещали на днях ему сделать копию всего концерта. Я бы очень хотел, чтобы Вы с Леночкой послушали эти новые мои сочинения. Всё было сыграно просто прекрасно. 6-го апреля, к моему удивлению, звонило слишком много народу из России – Вы же знаете насколько спокойно я отношусь к своему дню рождения: Саша Вустин, Юра Каспаров, Володя Тарнопольский, трое моих студентов, Шурик Кнайфель, Дима Яновский, Лена Растворова (она записала сейчас в «Р. сезоне» мой прекрасный хоровой диск: он выйдет в июне) и многие другие. Я был очень тронут, но людям (особенно студентам) не надо сейчас тратить русские деньги – их очень трудно сейчас зарабатывать в России.
 Я горячо поздравляю Леночку с Венской премьерой. Хотелось бы послушать запись. Я всегда работаю с Наташей Загоринской – она безупречна во всех отношениях (и она пела много меня и с оркестрами заграницей). Федосеев не интеллигентен, но очень музыкален и может всё хорошо делать. Ему не хватает и общей, и музыкальной культуры, но дирижёр он – очень хороший (лучше Светланова).
 Я не знал, что кто-то, кроме Берга, трогал этот хорал Баха. Партитура “Est ist genug” не издана нигде, но я могу Вам привезти хорошую запись (Tabez Zimmermann). Хотя есть и прекрасный CD BIS с Лёвой Маркизом и замечательной японской альтисткой Набуко Ямай. Есть ли у Вас этот диск? В Париже он пока в продаже ещё везде. Это – один из лучших моих компакт-дисков. Грипп нас всех очень сильно «подкосил». Я из-за этого никак не мог написать свою 2-ю симфонию и ухитрился заразить гриппом двух моих студентов на Masterclasse. Я не знаю, как вы и ваши дети привыкли к английскому климату, но в Париже – климат ужасный и дети наши без конца болеют (чего совсем не было в Москве). Вообще они (как и я) сильно скучают без Москвы и всё время спрашивают (особенно, Анночка), «Когда, папа, мы вернёмся домой?» Я говорил со своим основным врачом 4.04. Он сказал, что сделают ещё один мне scanner 2 мая и потом всё скажет более определённо. Пока он сказал, что я должен продолжать лечение до июля включительно. Это очень грустно, так как я хочу поехать на июль и август в Россию. В июне я непрерывно занят здесь (да и лечение будет продолжаться), с 1 по 10 июля – «майстеркласс» в Scola Cantorum (с замечательным концертом вечером 10 июля в Б. зале Scola Cant.). Потом, в принципе, я свободен до 2-го сентября. 5-6 сентября – заседание жюри композиторского конкурса в Безансоне (я – председатель); и я пригласил членом жюри Фараджа Караева, потом я член жюри конкурса Анри Дютийё (заседание 28 сентября), с 1 октября в Dresden’е – премьера моего нового сочинения для камерного оркестра (10 лет «Дрезденских дней новой музыки») С 7 октября я обещал жить в Кёльне, так как я подписал контракт с WDR на написание сочинения для сопрано, ансамбля и магнитофонной ленты. Придётся работать несколько месяцев в электронной студии в Кёльне, что, честно говоря – мне не очень хочется. Я хочу написать сочинение на стихи Пауля Целана (на немецком языке). Премьера должна быть уже в марте 1997г. Я бы с удовольствием уехал домой (если врачи отпустят), но у меня вся осень получается сильно занятой в Европе (23 октября – премьера Концерта для флейты и кларнета в Эссене, 27 октября – исполнение Реквиема в Берлине, и т.д.).
 На дне рождения у меня были только Жан Ледюк, моя дочка, Юра Коваленко (корр. «Известий») и замечательный русский художник Толя Слепышев. Мы хорошо посидели. Толя в мае окончательно возвращается в Москву (прожив в Париже 7 лет и продав все свои картины). У меня в Париже теперь 5 его картин, очень хороших. Всегда Ваш. Э. Денисов.

Из «Эдинбургского дневника» Д.С.

 22 апреля 1996, Эдинбург: Оставив вещи, мы пошли в Университет и ждали, пока Денисов закончит показ своего Скрипичного концерта. Когда студенты начали расходиться, мы зашли в аудиторию, где в углу в мышино-сером костюме стоял, опираясь на палку, Эдисон Васильевич ,изрядно постаревший за эти полгода, как мы его не видели. Хриплым голосом он радостно приветствовал нас – мы обнялись. Я достал фотоаппарат и Денисов сказал что-то вроде: «Я так и знал – приедет Дима и будет всё время всех фотографировать»...
 Эдисон Васильевич протянул Найджелу Осборну несколько кассет и компакт-дисков со своей музыкой (для библиотеки), причём, особенно расхваливал два последних компакт-диска, где его Виолончельный концерт записан «замечательным виолончелистом Загоринским, который намного лучше Ростроповича», а его вокальная музыка исполняется «замечательной певицей Загоринской», а флейтовая (наверное. не менее «замечательным») Митькой Денисовым.

 Спускаясь по лестнице на нижний этаж, я рассказал Эдисону Васильевичу, как мы пропагандируем его музыку в Кииле, и что, как ни странно, у некоторых его «Солнце инков» вызывает даже более живую реакцию, чем «Реквием», который им кажется более традиционным в смысле стиля и техники, но что мы с Леной такого мнения не разделяем. Эдисон Васильевич сказал, что нам нужно будет посидеть и выпить «не просто чаю».
 – Смирновки! – подсказала Лена, однако Денисов возмутился:
 – Лена, Вы рассуждаете, как настоящий эмигрант. Лучшая водка – русская, потом польская, затем шведская и финская, а Ваша смирновская только на пятом месте!
 – Я не обижаюсь, – пошутил я, – в первую пятёрку попасть не так уж плохо.
 Эдисон Васильевич, захлёбываясь, начал расхваливать Россию и ругать Запад, потом перешёл на тему о выборах и объявил, что будет обязательно голосовать только за Ельцина.

 – Но он же впал в маразм, – неосторожно заметил я, – и к тому же развязал эту идиотскую войну в Чечне.
 Денисов взорвался:
 – Ничего он не омаразмел, и войну в Чечне начал не он, а... (тут я подумал, что он скажет «его генералы», но он продолжал:) ...а чеченцы, они его вынудили, и Ельцин просто не мог не ответить. Этот Дудаев бандит и преступник, и к тому же трус – отказался служить в Афганистане, а вместо этого поехал в Прибалтику... – и т. д.

 Я понял, что возражать бесполезно. Разговор прервался естественным образом – Марина Адамия посадила Эдисона Васильевича в такси, и они вместе уехали...

 Лена никак не могла прийти в себя от того впечатления, который произвел на неё вид Денисова:
 – Как он постарел! Выглядит на все 80! Катя – такая красавица, такая молодая... Он выглядит, как Олег Каган перед смертью. Нет. он обречён!... Вот, никогда не надо лечиться химией...

 23 апреля 1996, Эдинбург: На факультете мы увидели сначала Марину, потом Денисова – он выглядел отдохнувшим, посвежевшим и, наверное поэтому, помолодевшим лет на десять...

 В просторном классе на третьем этаже собралось много народу – около 50 человек. Эдисон Васильевич сперва долго рассказывал об истории создания своего «Реквиема», потом, следя по партитуре, мы слушали запись с премьеры в Гамбурге – Денисов предпочитает эту запись всем последующим.
 – Она хуже, чем студийная, ноты не всегда те, но дух схвачен поразительно точно, – сказал Денисов по-французски, а Найджел перевёл на английский.

 После этого Эдисон Васильевич сделал подробный и довольно интересный разбор. Я обратил внимание на некоторые символические подробности, не замеченные мной ранее: трезвучие G-Dur трактуется, как «Бог», поскольку по-немецки это “Gott” – то есть, начинается с той же буквы. При появлении слова «Бог» на трёх языках у колоколов проходит (единственный раз в сочинении) тема B-A-C-H – значит, Денисов ассоциирует Баха с Богом. D-Dur же, по его словам, для него является символом «света» (понятно, что для человека с неабсолютным слухом, как у него или у нас с Леной, всё это только символы). «Бог»   по-французски и по-латыни начинается с этой же буквы, как фамилия самого Денисова – подлинная, как мне кажется. причина этого предпочтения. Эдисон Васильевич обратил наше внимание на связь триольного мотива колыбельной у арфы с мотивом «судьбы» у литавр (при трехъязычном появлении слова «судьба»), а также с периодичной трёхдольностью финальной арии сопрано.

 Затем мы снова послушали запись. До сих пор я считаю это сочинение лучшим и наиболее глубоким у Денисова. Тексты, особенно библейские, позволили ему подняться над собой и создать что-то исключительно возвышенное, действенное и значительное. Начало первой части, вся вторая, начало финала, оба речитатива тенора и ария сопрано относятся к лучшим местам сочинения. Но я не мог отделаться от мысли, что форма не выстраивается, а словно вытягивается, импровизируется, иллюминируя текст путём нанизывания мотивом и мелодических фрагментов и символов один на другой – что-то похожее на вязание (о котором говорил когда-то Гершкович, правда в связи с Брамсом). И я подумал, что таков в большинстве случаев метод образования формы у Денисова.  Он не заботится о выстраивании относительно законченных тем, как бы отвергая бетховенский «классический» тип развития, хотя, можно сказать, что он следует «барочному» – баховскому принципу развёртывания, что тоже «не так уж плохо». Однако Бах при этом выстраивает стройную конструкцию – всегда ли это получается у Денисова? Лена не разделяла моего впечатления, не позволяя себе и мне критиковать этот шедевр, дабы «не осквернять святыню»...
 Мы все пошли в тунисское кафе... Речь зашла о Саше Раскатове, и Эдисон Васильевич рассказал, что несколько раз видел его в Париже. Тот совершенно не хотел говорить о своей жене – никогда не поддерживает эту тему, сказал только, что она вообразила себя композитором и ничего не хочет делать в доме – ни готовить, ни убирать.
 – Женщинам не надо писать музыку, – сказал Денисов.
 – А как же Катя? – спросил я, имея ввиду его жену.
 – Нет, я сказал ей, что это не бабское дело – чтобы она это бросила.
 – Вы прямо, как Малер, он тоже запретил своей жене сочинять.
 – Я не запрещал, – попытался было оправдываться Эдисон Васильевич, – но он совершенно правильно сделал. Вы когда-нибудь слышали её музыку?
 – Да, и это было совсем неплохо, даже вполне в духе Малера.
 – Она была ужа-а-сный композитор! – возразил Денисов. – О присутствующих не говорят, – продолжал он, хитро поглядывая на Лену, – но из женщин, кроме Сонечки, только Марина Адамия пишет хорошую музыку...
 – Да, у Сони есть замечательные вещи, – поддержал я, – например, скрипичный концерт.
 – Это ужа-асно плохое сочинение, – отозвался Эдисон Васильевич, – и его целиком сделал Рождественский – он выкинул оттуда три четверти партитуры.
 – Ну нет! – вступила в разговор Лена.
 – Ну, не три четверти, а половину, – начал сдаваться Денисов, – ну, не половину – 15 страниц, как минимум!
 Я упомянул было Уствольскую, но Эдисон Васильевич сходу с ней «расправился»:
 – Это просто плохой Боря Тищенко!

 Вечером приехал Джерард Макбёрни. Он был, как всегда, весел, много и удачно шутил, и мы провели необыкновенно интересный вечер... Он вспомнил, что когда Денисов был в Кембридже (в мае 1985), он и Александр Гёр, «как мальчики» показывали друг другу свои сочинения. А потом Эдисон сказал Джерарду, что у Гёра – «ужасно плохая музыка». И абсолютно то же самое Гёр сказал Джерарду о музыке Денисова.*

 *Когда в начале 1992 года в Кембридже мы общались с Александром Гёром, он вспоминал об этой своей встрече с Денисовым и заявил, что Денисов – страшный антисемит. Мы очень удивились – в чем это выражалось? Оказывается, Эдисон Васильевич сказал ему, что-то вроде того, что евреи заняли повсюду в музыкальной иерархии все важные места, и никого не пускают. Ему, видимо, захотелось похулиганить и подразнить Гёра, косвенно высказав своё отношение к нему и к его музыке. Точно также Денисов поступил в публичном споре на «круглом столе» с Питером Максвелом Дэвисом, заявив ему, что Хенце давно перестал быть хорошим композитором, поскольку тому «мешает педерастия». Питер, который обычно за словом в карман не полезет, по словам Джерарда, прямо онемел от такой неожиданной постановки вопроса.

 24 апреля 1996, Эдинбург: Джерард в своей лекции на конференции в Университете живо рассказал о музыкальной атмосфере в Москве и Ленинграде, о Денисове, Шнитке, Губайдулиной и даже что-то о нас с Леной. Несколько раз он возвращался к тому вечеру, когда отмечалось 60-летие Денисова. Сначала он передал слова Шнитке, бывшего под сильным впечатлением от смелости Денисова, который ещё в 50-х годах открыто назвал постановление 1948 года ошибочным. Вспомнил он также мой тост, когда я, глядя на проректора Куликова, сказал: «Это позор для Московской консерватории, что Эдисону Васильевичу до сих пор не позволяют преподавать композицию.»...

 Мы сфотографировались большой группой у входа в здание «Святой Сесилии» и проводили Джерарда на вокзал. Сцена прощания была удивительно смешной и трогательной. Джерард показал нам своё искусство мимического актёра, в чём он, наверное, не уступает своему знаменитому брату.

 С вокзала мы все отправились пешком в новый район Эдинбурга в гости к Марине Адамия. По дороге Марина сообщила нам новость – по непроверенным слухам, сегодня убит Джихар Дудаев. Другая новость – только что было покушение на жизнь Михаила Горбачева.
 Нас приветливо встретили в дверях Эдисон Васильевич, Катя и дети – Аня и Маша. Они побывали сегодня в национальной картинной галерее, и Денисов очень советовал и  нам туда сходить. Он подробно описал нам своё впечатление от картин Эль-Греко, восхищался серией картин Пуссена «История жизни Иисуса Христа».

 – Я уверен, что никто ему этих картин не заказывал, – сказал он в том смысле, что они возникли, скорее, по внутренней необходимости.

 Он подарил нам компакт-диск и кассету со своей музыкой, где был как раз “Es ist genug”, о котором я его спрашивал в последнем письме в Париж. Он почему-то вспомнил про мои «Миражи»:
 – Это очень хорошее Ваше сочинение, жаль, что его нигде не играют.
 Он хвалил струнный квартет Марии Адамия. Сочинение ещё не было закончено – были готовы только первая и третья части...

 Я показал Эдисону оба своих электроакустических сочинения. Он расхвалил начальные разделы, но поругал концы, где его раздражала мелодекламация – она раздражает его вообще – и он посоветовал эти места просто выкинуть. Про “It is enough” он сказал:
 – Мне очень понравилась первая страница, вторая, третья, «дождь» совершенно замечательный и хорошо монтируется со звоном бокалов и колокольчиков; очень хорошо вводится баховский хорал, и дальше всё хорошо. Я даже подумал: вот как интересно Вы стали писать, прямо новое лицо Смирнова. Но дальше, ваши октавы – это ужасно! Ваши кульминации в обоих сочинениях – как у раннего Павленко!
 – Это самое большое оскорбление, которое Вы могли мне нанести, Эдисон Васильевич, – пошутил я в ответ.
 – Кульминации вообще не надо, – продолжал он, а если она и есть, при приближении к ней фактура должна всё более детализироваться.
 Я никогда не размышлял специально об этом, хотя интуитивно всегда следовал этому правилу в своих оркестровых вещах, и подумал, что получил очень хороший, мудрый совет.
 – Посмотрите tutti у Малера, – сказал Денисов, – Вы всегда узнаете в них Малера – настолько они богаты и разнообразны фактурно – это Вам не tutti Рихарда Штрауса или любого другого...

 Говоря о втором сочинении “Spell of creation”, он заметил:
 – Вот, пока Вы работаете с голосом Алисы, это прекрасно – как она чисто интонирует, прямо удивительно! А этот Ваш оргáн надо выбросить. Наверное, Дима, я напрасно всё это Вам говорю. Вы уже не в таком возрасте, чтобы возвращаться и переделывать свои сочинения.
 Я объяснил, что ещё не овладел электронной техникой, а делаю пока первые шаги и работаю, в основном, «методом тыка».
 – Важно, чтобы «тык» был в правильном направлении , – сострил Денисов.

 Дети по очереди подсаживались к пианино, демонстрируя свои таланты. Ника Шуть сыграла две пьесы Баха, а Алиса две Скрябинских прелюдии и собственную пьесу  с остановками и ошибками, поскольку давно не повторяла её. Денисов зааплодировал перед кодой.
 – Нет, это ещё не конец, – остановили мы его.
 – Зачем ещё? – удивился он.
 Когда она кончила, Эдисон Васильевич воскликнул:
 – Отличная пьеса!

 Пока Алиса играла, Филипп шепнул мне на ухо, что хочет сыграть Шумана.
 – Конечно, сыграй, – согласился я.
 Лена запротестовала, но он уже занял место за пианино и уверенно, хотя и не без ошибок, отбацал «Весёлого крестьянина».
 – У вас замечательные дети! – сказал Денисов.
 – «Тык в правильном направлении», – процитировал я, и мне показалось, эта грубоватая шутка пришлась ему по вкусу.
 Эдисон Васильевич обратился к Алисе:
 – Вот, становись композитором. Будешь писать музыку лучше мамы. Хочешь писать музыку лучше мамы?
 – Нет, – ответила Алиса, словно почуя подвох.
 – Ну почему? – удивился Денисов. – Лучше, чем папа, писать музыку у тебя не получится, а лучше, чем мама – вполне!

 Пришли еще гости, друзья Марины, и разговор стал двух- и даже трёхъязычным, поскольку Денисов пытался общаться с ними по-французски. Я разговорился с молодым композитором из Белфаста. Денисов хвалил его партитуры, с которыми уже ознакомился перед этим, только советовал ему в каждом новом сочинении менять стиль письма. Действительно, почти все партитуры, которые я затем разглядывал, были написаны в одной весьма странной манере: нот было мало, и все pianissimo, ритм был условный и свободный, многие куски довольно однообразной фактуры предлагалось играть или не играть – по желанию...
 Тем временем Лена вела интересный разговор с Денисовым – он неожиданно проговорился, и Лена поняла, что все его разговоры о России, и весь его «патриотизм» – в какой-то степени «блеф», что Катя собирается ещё не один год учиться в Сорбонне, и сам он своё будущее связывает с Парижем – там его врачи, и на свои исполнения ездить ему оттуда гораздо удобнее, чем из Москвы. Эдисон Васильевич спросил:
 – Что вы собираетесь делать с  вашей квартирой в Москве?

 Лена сказала, что пока – мы «сидим на двух стульях» и не можем ничего предпринимать. Там – старые и больные родители, и ещё неизвестно, может быть, придётся туда возвращаться. Денисов сказал, что нам надо было бы продать свою квартиру – вот, Раскатов продал. Ему самому тоже надо было бы продать. Но тут совсем некстати встрял Слава Шуть со своими рассуждениями о детях и опасности для них в России, и Денисов опять завёл свою «старую пластинку».

 Разговор перешёл на тему о религии и церкви в связи с Россией, и, отвечая Лене, Эдисон Васильевич сказал, что это вопрос очень личный и он на эту тему говорить не хочет, поскольку каждый решает его сам наедине с собой. Лена сказала на это:
 – Поэтому мне и не нравится то, что происходит сейчас в России – все бьют себя в грудь и кричат о том, какие они верующие. Какой-то возврат к средневековью!
 – А я был в церкви в России – в провинции, смотрел на лица и видел в глазах людей настоящую искреннюю веру. И вообще, России это сейчас нужно. Пускай бьют себя в грудь кулаками, пускай расшибают лбы. Это лучше, чем, как, понимаете ли, во Франции – все атеисты и очень прагматичные люди. Недавно мы пришли с Катей к Ксенакису, а он сидит пьяный на полу и говорит: «Иисус Христос – это просто проходимец!». Мы с Катей с ним совершенно не согласились. И вообще, Леночка, я скоро стану фанатиком, а Вы будете меня за это презирать.
 – Не может быть, Эдисон Васильевич...

 Лена хотела было сказать дальше: «для этого Вы слишком разумный и сильный человек». Но тут, к досаде Лены, Слава опять вступил в разговор. Он сказал, что в комнате, где он сегодня спал, лежит книга – «ой, какое издание, наверно все сто фунтов стоит!» И называется «Голубая любовь»...  Вот, мол, всегда это существовало, и про многих ведь известно, и про Чайковского, и про Оскара Уайльда, и про Гарсия Лорку. И как ни странно, этот порок так часто уживается с религией... Эдисон Васильевич резко его оборвал:
 – Я всё это ненавижу, мне это противно, и я даже говорить не хочу на эту тему!
 Было много вкусной еды, вина. и Денисов поднимал тосты за наших детей и жён. Я много фотографировал. Около 10-ти вечера мы разошлись по домам...


click
Эдисон Денисов, Эдинбург, в гостях у Марии Адамия, 24 апреля 1996
Edison Denisov, Edinburgh,  at the Maria Adamia's home, 24 April 1996
© Фото Дмитрия Смирнова / Photo by Dmitri Smirnov

    25 апреля 1996, Эдинбург: В 10 утра мы встретились с Катей около “Alison House” и поговорили насчёт вчерашнего «заявления» Денисова о том, что он думает продавать свою московскую квартиру, поскольку Кате и детям лучше в Париже. Катя была удивлена – Эдисон ничего подобного ей не говорил, но сюрприз этот был приятный – в Россию она не хочет ехать по многим причинам и, в частности, из-за спивающегося Митьки, из за которого Эдисон «готов забыть обо всём»...

 В 4 часа Денисов показывал свою оркестровку оперы Дебюсси «Родриг и Химена» с длинным интересным предисловием. Эдисон Васильевич говорил быстро по-французски, и Найджел едва успевал всё это переводить. Опера, писавшаяся непосредственно перед «Пеллеасом» и брошенная на почти последней стадии, по мнению Денисова, из-за «капризного характера» её автора, оказалась превосходной, оркестр – блестящий, музыка очень цельная, драматичная, и впечатление было даже в чём-то ярче, чем от «Пеллеаса». Было 12 партитур присланных издательством “Durand”, так что мы все имели возможность следить по партитуре, написанной виртуозно, и я повсюду, в каждом такте, мог заметить Денисовскую железную логику оркестрового письма, которая так сродни манере самого Дебюсси. После прослушивания я подошёл к Эдисону Васильевичу и сказал, как мне это понравилось, особенно фрагмент перед хором a’capella во втором действии. Оказалось, что это как раз место целиком написанное Денисовым, так же как ария Химены в финале – он дописал в опере 15 минут своей музыки, которая необыкновенно естественно вписалась в музыку Дебюсси.

 26 апреля 1996, Эдинбург: На встречу с Эдисоном Васильевичем, Мариной и Питером Нельсоном мы пришли заблаговременно, но Денисов объявил нам, что они уже ждут нас битый час, потому что семинар закончился гораздо раньше, чем предполагалось, что он устал, но всё равно пойдёт в бар, где нас уже ждёт масса народу. Мы рассказали о своих смешанных впечатлениях от музея современного искусства, но что, всё же, там есть что посмотреть: несколько приличных Пикассо, Боннар, Руссо, Миро, Дали. Он заинтересовался, а потом снова стал говорить о том, как хорошо в России и как ужасно заграницей. Вдруг он обратился ко мне:
 – Вы, Дима, как всегда, смотрите на меня сверху вниз с иронией, мол, вот, он там чего-то говорит, но не нужно придавать никакого значения его словам. Правда, Дима?
 Я действительно думал что-то в этом роде, но признаваться не стал и отделался ухмылкой...
 В баре Питер сказал, что его образование началось с математики.
 – Значит, Вы начинали, как Денисов, – заметили мы с Леной, –или как... кто ещё? А! Как Пьер Булез!
 – Денисов – может быть, а Булез знает математику на уровне арифметики, – ответил Питер, чем нас весьма озадачил...

 Денисов в бар так и не пришёл – видно, он слишком устал. Он обещал заехать к нам на полчасика завтра, если мы не уедем. Мы решили, что из-за этого стоит на сутки отложить наш отъезд. Передали ему через Марину наши автобиографии*, где мы часто его упоминаем – может быть, ему будет интересно.

 *Написанные по просьбе Юрия Николаевича Холопова в качестве материала для его статьи о нас с Леной в сб. «Музыка из бывшего СССР», Вып. 2, изд. «Композитор», Москва,  1996.

 27 апреля 1996, Эдинбург: Мы ждали Денисовых вечером в семь, но приехали они на час позже вместе с Мариной и Патриком.
 – Мы к вам уже полчаса звоним, я стучал своей палкой – громко – и никто не отпирает! – начал возмущаться Эдисон Васильевич (оказалось, что дверной звонок не работает). – А вы хорошо тут устроились! И вот пластинка Шумана – сразу видно, что здесь жил Шуть,  – (намёк на его “Warum?”). – А современная галерея, куда вы так советовали нам пойти, ужасная, там нечего смотреть.

 После этого он перешёл на наши автобиографии. К нашему удивлению они с Катей их уже успели прочесть от корки до корки. Денисову они не понравились, особенно моя, которая, как ему показалась, написана без должного уважения и любви к родной стране.
 – Вы здесь напоминаете мне Эдичку Лимонова. Вы ещё сфотографируйтесь на обложке без штанов, как это сделал Штокгаузен – лучше будет продаваться. У Вас и у Леночки появилось какое-то эмигрантское высокомерие. Я очень люблю Борю Биргера, но и у него то же самое, и мне даже не хочется с ним теперь общаться... Мне было неприятно это читать, и я даже не возьму это с собой в Париж.

 Вдруг, он сменил гнев на милость и сказал, обращаясь ко мне:
 – Что мне у Вас понравилось, так это страницы из дневника – это подлинный документ! Но помните, в том разговоре с Валей и Шуриком* я раз пятнадцать повторил Вале, чтобы его подразнить: «Вам лавры Туликова не дают покоя!» Вы этого не написали. Это – как я Вам сказал, зная, что это Вам будет более всего неприятно, что Ваши кульминации напоминают «раннего Павленко». И ещё надо было написать, что речь идёт о «Тихих песнях» – это важно.  Вначале я читал с интересом до того места, как Вы поехали в Финляндию. Я был в Финляндии и несколько раз проезжал по той же дороге – никаких развороченных рельс и колючей проволоки там на границе нет; и вокзалы там точно такие же, как в России. Мы, правда тогда много выпили – мой сосед по купе достал две бутылки водки – и дорога показалась прекрасной... А Вы, наверное, просто никогда не были в Финляндии... Восхищаетесь чистенькими станциями! Вы прямо, как Сонечка, которая, попав первый раз на Запад, восхищалась всем подряд: «Ой, посмотрите, какой домик! Ой, какое дерево! – Таких никогда не бывает в России.

 – Все почему-то, – сказала Катя, – считают своим долгом оправдываться, почему они уехали из России. А я вот никогда не оправдываюсь – живу в Париже, потому что мне там нравится.
 Эдисон Васильевич, как бы, пропустил эту фразу мимо ушей и снова стал браниться:
 – А Вы, Леночка, слишком много пишете о своём детстве.
 – Эдисон, – перебила его Катя, – это же был такой заказ Холопова.

 И мы подтвердили, что Холопов именно просил побольше написать о своём детстве, музыкальном становлении, а также о своих сочинениях.
 – Всё равно, – не унимался Денисов, – надо всегда больше писать о других, а не о себе. Нельзя всё время писать какие вы хорошие, а другие все плохие! Мне не понравилось, Дима, то, как Вы хотели попасть учиться к Щедрину – к этому подонку и мерзавцу, и ещё были в восторге от его «Поэтории» и Второй симфонии... Когда мне нужно было исполнить мой Скрипичный концерт, и всё зависело от его подписи, я пошёл к нему на приём. Он даже не вышел ко мне, а его секретарша мне только сообщила, что Родион сказал, что таких документов он не подписывает...

 На это я ответил:
 – Я приехал тогда в 1967 году с периферии, и мне все советовали поступать к Щедрину, потому что у него была хорошая репутация, как педагога. А о том, что он подонок, мне не было известно.
 – Однако, Вы о нём пишете хорошо, и о Фере, который был тогда председателем парткома и несколько раз подолгу со мной беседовал, уговаривая меня вступить в партию. Зато Вы пишете плохо о Туликове, Пейко, Хренникове.

 Тут Эдисон Васильевич стал рассказывать, какой совсем неплохой был Туликов: «незлой и уж в сто раз получше этого мерзавца Молчанова, который метил на его место», какой прекрасный был Пейко – «лучший педагог по композиции», и какой замечательный, отзывчивый и добрый Тихон Николаевич Хренников, как он сказал, что не пожалеет никаких денег на лечение Альфреда, когда у того случился инсульт, и каждый день звонил в больницу, интересуясь его здоровьем.

 Лену Денисов поругал за то, что она позволила себе что-то сказать о Блюме, хотя Блюм был замечательный педагог и добрейший человек. Лена пыталась ему ответить, что ничего особенного не имела против Блюма, а только описала тот страх, который он нагонял на неё, пока она у него училась. Но Эдисон остановил её:
 – Не перебивайте меня, слушайте, пока я всё не сказал. Вы не имеете права ругать страну, в которой вы родились, выросли, получили бесплатное образование – нельзя плевать в колодец!

 Я же почти не перебивал. Мне казалось, что в своих автобиографиях мы излагали только факты и своё искреннее отношение к ним. Никакого высокомерия или презрения к России – ничего такого, за что нас так энергично ругал Денисов, там не было. Когда же гнев его истощился, я сказал, что он напоминает мне Григория Самуиловича Фрида, который в Индианаполисе в 1991 году буквально затыкал нам рты, когда, отвечая на вопросы, мы  говорили то, что действительно думаем, а потом отчитывал нас, говоря, что Советский Союз (тогда он ещё так назывался) – лучшая страна, где образование, музыканты, люди, жизнь – всё-всё-всё самое лучшее, и мы не имеем права плохо обо всём этом говорить. На это Эдисон Васильевич ответил:
 – И я, и Фрид говорим вам правильно.

 Я рассказал ему, как Дэйв Николс** учил меня однажды: «Вы, русские, очень грубый народ – вы говорите всегда то, что вы думаете, но мы, англичане, этого никогда не делаем!
 – Так вот, – продолжал я, – я могу и хочу говорить только то, что сам думаю, чувствую и воспринимаю, и совершенно не умею говорить по подсказке, даже если это Вы, Эдисон Васильевич, мне подсказываете. Мне, может быть, тоже не всегда всё нравится из того, что Вы говорите, но я не стану Вас останавливать и требовать, чтобы Вы говорили так, как мне нравится...
 Мы с Леной подали чай.
 – Я Вас ругаю, Дима, а Вы в ответ подхалимничаете, предлагаете мне чай и булочки.

 Выпив чаю, Эдисон Васильевич... стал говорить, как он нас любит, желает добра и совершенно не хочет нас обидеть... и стал говорить о том, какое там, в России, вырастает замечательное поколение композиторов: Капырин, Щетинский, Гринберг, Раева, Янов-Яновский; о том, как он разругал Вадима Карасикова за крайнюю сложность его партитур, за то, что тот «захотел переплюнуть Фернихуху», и обещал, что «посадит его на один до-мажор», чтобы тот научился писать просто:
 – Он талантливый, но ему ещё многому надо учиться, и я его научу, если успею.

 Я рассказал, как в прошлом году, когда мы были в Москве, Карасиков достал для нас Шопенгауэра, и как чтение этой книги повергло Лену в мрачное расположение духа.
 – Надо вам почитать Кьеркегора, – посоветовал Денисов. Мы признались, что оба – не слишком большие знатоки философской литературы, но сейчас с большим интересом читаем Фромма, ученика Фрейда.
 – Фрейда самого очень интересно читать, – заметил Эдисон Васильевич.

 Лена рассказала о книге Ивашкина «Разговоры со Шнитке», где первая половина посвящена национальному вопросу, а вторая борьбе Альфреда с Дьяволом.
 – А вы знаете, – оживился Денисов, – я думаю, что Альфред продался Дьяволу. Однажды на фестивале в Ленинграде мы с ним и Ириной обедали в ресторане в гостинице, и вдруг, Альфреду в горло воткнулась рыбья кость. Пришлось вызывать «скорую» и кость вытаскивали в больнице хирургическим путём. Альфред мне потом сказал, что это случилось, наверное, потому, что он слишком много «играл с Дьяволом».

 Мы распрощались с Денисовым и его семейством. Они с Патриком пошли к машине, а Марина задержалась, чтобы договориться о завтрашней встрече. Она была в шоке от нашего разговора с Денисовым, но мы её успокоили:
 – Он нам, как отец, говорит всегда прямо и резко, и мы никогда не обижаемся.

 Но ещё больше её беспокоило то, как Денисов разговаривал со студентами-композиторами – он разносил в пух и прах всё, что ему не нравилось в их сочинениях, а здесь так не принято, так что Марине ещё придётся за него оправдываться.

 *См. запись 27 августа 1982.
 **Английский композитор, заведующий музыкальным департаментом в Кииле.

 28 апреля 1996, Эдинбург: Марина приехала без четверти 12. Она сказала, что Эдисон Васильевич расстраивался:
 – И зачем я вчера обидел Диму и Лену?!
 Мы просили Марину передать ему, что мы на него не обижаемся. Я сказал:
 – Не представляю, как я мог бы на него обидеться!
 У Маши, дочки Денисова, утром оказалась температура 40°, а им через час лететь в Париж.
 
EBACK
Елена Фирсова и Дмитрий Смирнов
ФРАГМЕНТЫ О ДЕНИСОВЕ
1996
Elena Firsova & Dmitri Smirnov
FRAGMENTS ABOUT DENISOV
1996

FRIENDS / INDEX1 / TEXTS / GALLERY / CDS / MUSIC / PERFORMANCES / ELENA / DMITRI / PHILIP / ALISSA / HOME1 / HOME3